hrizantema_8 (hrizantema_8) wrote,
hrizantema_8
hrizantema_8

Categories:

Православное Рождество и Святки.Часть 2.

Продолжим тему православного Рождества.
Я хочу выложить некоторые цитаты из Лета Господня И.Шмелева.



Тему отправлю к Каталин paprika_andlife для её ФМ "Пришла Коляда, отворяй ворота!"


В первой части в цитате из книги Православная обрядовая кухня упоминается Достоевский и я покажу часть этой цитаты в связи с этим:

Рождественские дни становятся, по выражению Федора Михайловича Достоевского, «днями семейного сбора», дням милосердия и примирения.
Рассказы о добрых, чудесных событиях,происходящих с людьми в Рождество,
получили названия святочных историй.


Когда мы уехали в дочерью в Тарту на Православное Рождество, у меня было время поискать эти рождественские рассказы или же святочные истории.Я так много их перечитала тогда, что можно сказать - мы таким образом встретили наш Сочельник.))
Там где были, стояли нарядные елки и помещения были украшены новогодним и рождественским декором.
Отрадно, что и в Эстонии не торопились прощаться с праздниками, а так же уважительно отнеслись и к православному Рождеству.

Очень хорошо, что так много издано книг с этими святочными историями и авторы сплошь классики. Но я думаю, что эти русские традиции потихонечку восстанавливаются, растет новое поколение и оно продолжит все это- колядование, благотворительность,и они сами будут писать эти чудесные истории, пополнив сборники от классиков.

Сейчас я хочу добавить еще один ролик на тему Рождества.



И теперь покажу совершенно замечательную цитату, в которой Шмелев рассказывает, как в его родном доме
устраивали Обед "для разных".

Второй день Рождества, и у нас делают обед — «для разных». Приказчик Василь-Василич еще в Сочельник справляйся, как прикажут насчет «разного обеда»:
— Летось они маленько пошумели, Подбитый Барин подрался с Полугарихой про Иерусалим... да и Пискуна пришлось снегом оттирать. Вы рассерчали и не велели больше их собирать. Только они все равно придут-с, от них не отделаешься.
— Дурак приказчик виноват, первый надрызгался! — говорит отец. — Я на второй день всегда у городского головы на обеде, ты с ними за хозяина. Нет уж, как отцом положено. Помру, воля Божия... помни: для Праздника кормить. Из них и знаменитые есть.
— Вам — да помирать-с! — восклицает Василь-Василич, стреляя косым глазом под полоток. — Кому ж уж тогда и жить-с? Да после вас и знаменитых никого не будет-с!..
— Славные помирают, а нам и Бог велел. Пушкин вон, какой знаменитый был, памятник ему ставят, подряд вот взяли, места для публики...
— Один убыток-с.
— Для чести. Какой знаменитый был, а совсем, говорят, молодой помер. А мы... Так вот, сам сообразишь, как-то. У меня дел по горло. Ледяной Дом в Зоологическом не ладится, оттепель все была... на первый день открытие объявили, публика скандал устроит...
— В новинку дело-то. Все уже балясины отлили, и кота Ондрюшка отлил, самовар слепили и шары на крышу. Горшки цветочные только на уголки, и топку в лежанке приладить, чтобы светилось, а не таяло. Подмораживает крепко, под двадцать будет, к третьему дню поспеем. В «Листке» про вас пропечатают...
Все у нас говорят про какой-то «Ледяной Дом», куда повезут нас на третий день. Скорняк Василь-Василич, по прозвищу Выхухоль, у которого много книжек Морозова-Шарапова, принес отцу книжку и сказал:
— Вот, Сергей Иваныч, про замечательную историю, как человека заморозили и Ледяной Дом построили. В Санпитербурге было, доподлинно.
С этого и пошло.
Отец отдает распоряжения, что к обеду и кого допускать. Василь-Василич загибает пальцы. Пискун, Полугариха, солдат Махоров, Выхухоль, певчий-обжора Ломшаков, который протодьякону не удаст и едва пролезает в дверь; знаменитый Солодовкин, который ставит нам скворцов и соловьев, — таких насви-стывает! звонарь от Казанской, Пашенька-блаженненькая, знаменитый гармонист Петька, моя кормилка Настя, у которой сын мошенник, хромой старичок-цирюлюник Костя, вылечивший когда-то дедушку от водянки, — тараканьими порошками поднял, а доктора не могли! — Трифоныч-Юрцов, сорок лет у нас лавку держит, — разные, «потерявшие себя» люди, а были когда-то настоящие.
— Этот опять добиваться будет, «барин»-то... особого почета требует. Прикажете допустить? — спрашивает Василь-Василич.
- Господин Энтальцев? Допусти. Сам когда-то обеды задавал, стихи сочиняет. Для Горкина икемчику, и «барину» поднесешь, вот и почет ему.
— Да он этого все требует, горлышко-то с перехватцем, горькой! Прикажете купить?
- Знаю, кому с перехватцем. Довольно с вас и икемчику. Всем по трешнику, как всегда. Ну, барину дашь пятерку. Солодовкину ни-ни, обидится. За скворца не взял да еще в конверте вернул. Гордый.

Накрывают в холодной комнате, где в парадные дни устраиваются официанты. Постилают голубою, рождественскую, скатерть, и посуду ставят тоже парадную, с голубыми каемочками. На лежанке устраивают закуску. Ни икры, ни сардинок, ни семги, ни золотого сига копченого, а просто: толстая колбаса с языком, толстая копченая, селедки с луком, соленые снеточки, кильки и пироги длинные, с капустой и яйцами. Пузатые графины рябиновки и водки и бутылка шато-д-икема, для знаменитого нашего плотника — «филенщика» — Михал Панкратыча Горкина, который только в праздники «принимает», как и отец, и для женского пола.
Кой-кто из «разных» приходит на первый день Рождества и заночевывает: солдат Махоров, из дальней богадельни, на деревянной ноге, Пашенька-преблаженная и Полугариха. Махорова угощают водкой у себя плотники, и он рассказывает им про войну. Полугариху вызывают к гостям наверх, и она допоздна расписывает про старый Ерусалим и каких она страхов навидалась.
Идут через черный ход; только скорняк Трифоныч и Солодовкин — через парадное. Барин требует, чтобы и его пустили через парадное. Я вожу снег на саночках и слышу, как он спорит с Василь-Василичем:
— Я Валерьян Дмитриевич Эн-та-льцев! Вот карточка...
И все попрыгивает на снежку. Страшный мороз, а он в курточке со шнурками и в прюнелевых полсапожках, дамских. На нем красная фуражка, под мышкой трость. Лицо сине-багровое, под глазами серые пузыри. Он передергивает плечами и говорит на крышу:
— О-чень странно! Меня сам Островский, Александр Николаевич, в кабинете встречает, с сигарами!.. Ччерт знает... в таком случае я не...
Василь-Василич одет тепло, в куртке на барашке, в валенках; лицо у него красное, веселое. Подмигивает-смеется:
— Знаменитый Махоров, со всякими крестами, и то через кухню ходит. А чего вы стесняетесь? Кто в хорошей шубе — так через парадное. А вы идите тихо-благородно, усажу, где желаете... только не скандальте для праздника.
— На-ро-ды!.. — говорит барин подрагивающими губами. — Впрочем, не место красит человека... много званых, да мало избранных! Пройдем и через кухню... Передай карточку, скажи — Эн-та-льцев!
— Да вас и без карточки все знают, при себе держите, — говорит дружелюбно Василь-Василич и что-то шепчет барину на ушко.
Тот шлепает его по спине и, попрыгивая, проходит кухней.

По стене длинной комнаты, очень светлой от солнца и снега на дворе, сидят чинно на сундуках «разные» и дожидаются угощения. Вот Пискун. У него такой тонкий голос, что мне все кажется, — вот-вот перервется он. На Пискуне бархатная кофта, с разными рукавами, и плисовые сапожки с мехом. Уши повязаны платочком: они отморожены, и вместо них — «только дырки». Должно быть, он и голос отморозил. Рыжая бородка суется из платочка, словно она сломалась. Когда-то он пел в Большом театре, где мы недавно смотрели «Роберт и Бертрам, или два вора», но сорвал голос, и теперь только по трактирам — «уж как веет ветерок, из трактира в погребок». Все его жалеют и говорят: «Пискун ты, Пискун, пропащая твоя головушка!» Глаза у Пискуна всегда плачут, руки ходят, будто нащупывают, и за обедом ему наводят вилку на кусочек.
Под образом с голубенькой лампадкой сидит знаменитый человек Махоров, выставив ногу-деревяшку, похожую на толстую бутылку или кеглю. На нем зеленоватый мундир с золотыми галунами, по всей груди золотые и серебряные крестики и медали. Высоким седым хохлом он мне напоминает нашего Царя-Освободителя. Он недавно был на войне добровольцем и принес нам саблю, фески и туфельки, которые пахнут туркой. Сидит он строгий и все покручивает усы. На щеке у него беловатый шрам — «поцеловала пулька под Севастополем». Все его очень уважают, и я тоже, словно икона он. Отец говорит, что у него на груди «иконостас, только бы свечки ставить». С ним Полугариха, банщица, знаменитая: ходила пешком в старый Ерусалим. Она очень уж некрасивая, в бородавках, и пахнет от нее пробками; и еще кривая: «выхлестнули за веру турки». — «Вот когда страху-то навидалась! — рассказывает она. — Мы-то плачем, у Гроба Господня, а они с мечами... да с бе-чами... — хлесть-хлесть! И выстегнули. И батюшка-патриарх с нами, в голос кричит, а они — хлесть-хлесть! Ждут, демоны, — не сойдет огонь с неба, — всем нам голову долой! Как пал огонь с небес, так все лампадки-свечечки и загорелись. Как мы вскричим — «правильная наша вера!» — а они так зубами и заскрипели. А ничего не могут, такой закон».
Рядом с ней простоволосая Пашенька-преблаженная, вся в черном, худенькая и юркая. Была богатая, да сгорели у ней малютки-детки, и стала она блаженненькой. Сидит и шепчет. А то и вскрикнет: «соли посолоней, в гробу будешь веселей!!» Так все и испугаются. У нас боятся, как бы она чего не насказала. Сказала на именинах у Кашиных, на Александра Невского, 23 ноября: — «долги ночи — коротки дни», а Вася ихний и помер через неделю в Крыму, чахоткой! Очень высокого роста был — «долгий». Вот и вышли «коротки дни».
Еще — курчавый и желтозубый, Цыган, в поддевке и с длинной серебряной цепочкой с полтинничками и с бубенцами. Пашенька дует на него и все говорит — цыц! Он показывает ей серебряный крест на шее и все кланяется, — боится и он, должно быть. Трифоныч, скорняк Василь-Василич, который говорит так, словно читает книжку. Потом, во весь сундук, певчий Ломшаков. Он тяжело сопит и дремлет, лицо у него огромное и желтое — от водянки. Еще, разные. Но после солдата интересней всего — Подбитый Барин. Он стоит у окна, глядит на сугробы и все насвистывает. Кажется, будто он один в комнате. А то поглядит на нас и сделает так губами, словно у него болит зуб. Горкин сегодня — как будто гость: на нем серенький пиджачок отца, брюки навыпуск а на шее голубенький платочек. А то всегда в поддевке.
Входит отец, нарядный, пахнет от него духами. На пальце бриллиантовое кольцо. Совсем молодой, веселый. Все поднимаются.
— С праздником Рождества Христова, милые гости, — говорит он приветливо, — прошу откушать, будьте, как дома.
Все гудят: «с Праздничком! дай вам Господь здоровьица!» Отец подходит к лежанке, на которой стоят закуски, и наливает рюмку икемчика. Василь-Василич наливает из графинов. Барин быстро трет руки, словно трещит лучиной, вертит меня за плечи и спрашивает, сколько мне лет.
— Ну, а семью семь? Врешь, не тридцать семь, а... сорок семь! Гм...
Отец чокается со всеми, отпивает и извиняется, что едет на обед к городскому голове, а за себя оставляет Горкина и Василь-Василича. Барин выхватывает откуда-то из-под воротничка конвертик и просит принять «торжественный стих на Рождество»:

С Рождеством вас поздравляю
И счастливым быть желаю,
Не придумаю, не знаю, —
Чем вас подарить?..
Нет подарка дорогого,
Нет алмаза золотого,
Подарю я вам... два слова!
Ни-когда!
На-всегда!

— Тут шарада и каламбур! — вскрикивает он радостно: — печаль — ни-когда, а радость — на-всегда!
Всем очень нравится, — как он ловко! Отец благодарит, жмет руку барину и уходит. Василь-Василич сдерживает:
— Господин Энтальцев, не спеши... еще велик день!
Энтальцев, с селедкой в усах, подкидывает меня под потолок и шепчет мокрыми усами в ухо: «мальчик милый, будь счастливый... за твое здоровье, а там хоть... в стойло коровье!» Дает мне попробовать из рюмки, и все смеются, как я начинаю кашлять и морщиться.
Его сажают рядом с солдатом и Полугарихой, на почетном месте. Горкин садится возле Пискуна и водит его рукой. Едят горячую солонину с огурцами, свинину со сметанным хреном, лапшу с гусиными потрохами и рассольник, жареного гуся с мочеными яблоками, поросенка с кашей, драчену на черных сковородах и блинчики с клюквенным вареньем. Все наелись, только певчий грызет поросячью голову и просит, нет ли еще пирогов с капустой. Ему дают, и Василь-Василич просит — «Сеня, прогреми «дому сему», утешь!». Певчий проглатывает пирог, сопит тяжело и велит открыть форточку— «а то не вместит». И так гремит и рычит, что делается страшно. Потом валится на сундук, и ему мочат голову. Все согласны, что если бы не болезнь, перешиб бы и самого Примагентова! Барин целует его в «сахарные уста» и обнимает. Двое молодцов вносят громадный самовар и ставят на лежанку. Пискун неожиданно выходит на середину комнаты и раскланивается, прижимая руку к груди. Закидывает безухую голову свою и поет в потолок так тонко-нежно — «Близко города Славянска... наверху крутой горы»... Все в восторге и удивляются: «откуда и голос взялся! водочка-то что делает!»... Потом они с барином поют удивительную песню

— Вот барка с хлебом пребольшая,
Кули и голуби на ней,
И рыба-ков... бо... льшая... ста-ая...
Уныло удит пескарей.

Горкин поднимает руки и кричит — «самое наше, волжское!». И Цыган пустился: стал гейкать и так высвистывать, что Пашенька убежала, крестя нас всех. Тут уж и гармонист проснулся. Это красивый паренек в малиновой рубахе, с позументом. Горкин мне шепчет: «помрет скоро, последний градус в чахотке... слушай, как играет!» Все затихают. И уж играл Петька-гармонист! Играл «Лучинушку»... Я вижу, как и сам он плачет, и Горкин плачет, теребя меня и все уговаривая — «ты слушай, слушай... ро-стовское наше!...» И барин плачет, и Пискун, и солдат. Скорняк, когда кончилось, говорит, что нет ни у кого такой песни, у нас только. Он берет меня на колени, гладит по голове и старается выучить, как петь: «лу-учи-и-н-нушка...», — и я вижу, как из его голубоватых старческих уже глаз выкатываются круглые, светлые слезинки. И солдат меня гладит, притягивает к себе, и его кресты натирают мне щеку. Мне так хорошо с ними, необыкновенно. Но почему они плачут, о чем плачут? Хочется и мне плакать. Праздник, а они плачут! Потом барин начинает махать рукой и затягивает «Вниз по матушке по Волге». Поют хором, все, и Василь-Василич, и Горкин. А окна уже синеют, и виден месяц. Кормилка Настя приходит после обеда, измерзшая, и Горкин дает ей всего на одной тарелке. Она целует меня, прижимает к холодной груди и тоже почему-то плачет. Оттого, что у ней сын мошенник? Она сует мне мерзлый апельсинчик, шоколадку в бумажке — высокая на ней башенка с орлом. И все вздыхает:
— Выкормышек мой, растешь...
От ее слов у меня перехватывает дыханье, и по привычке, я прячу голову в ее колени, в холодную ее кофту, в стеклярусе.


А вот так готовились к Рождеству в книге Мельникова-Печерского "В лесах." книга 1.

Вечер крещенского сочельника ясный был и морозный. За околицей Осиповки молодые бабы и девки сбирали в кринки чистый "крещенский снежок" холсты белить да от сорока недугов лечить. Поглядывая на ярко блиставшие звезды, молодицы заключали, что новый год белых ярок породит, а девушки меж себя толковали: "Звезды к гороху горят, да к ягодам; вдоволь уродится, то—то загуляем в лесах да в горохах!"
Стары старухи и пожилые бабы домовничали; с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и такую думу держали: "Батюшка Микола милостивый, как бы к утрею—то оттеплело, да туман бы пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!" Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит, у того конь весь год не будет хромать и не случится с ним иной болести
Но, веря своей примете, мужики не доверяли бабьим обрядам и, ворча себе под нос, копались середь дворов в навозе, глядя, не осталось ли там огня после того, как с вечера старухи пуки лучины тут жгли, чтоб на том свете родителям было теплее. В избах у красного угла толпились ребятишки. Притаив дыханье, глаз не спускали они с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись богу: чего у него ни попросишь, все подаст.
— Пусти нас, мамынька, с девицами снежок пополоть,— просилась меньшая дочь у Аксиньи Захаровны.
— В уме ль ты, Паранька? — строго ответила мать, набожно кладя над окнами мелом кресты.— Приедет отец да узнает, что тогда?
— Да ведь мы не одни! Все девицы за околицей... И мы бы пошли,— заметила старшая, Настасья.
— Пущу я вас ночью, с девками!.. Как же!.. С ума своротила, Настёнка! Ваше ль дело гулять за околицей...
— Другие пошли же.
— Другие пошли, а вам не след. Худой славы, что ль, захотели?
— Какой же славы, мамынька? — приставала Параша.
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя,— с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна,— так и будешь знать, какая слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней—то туда что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
— Да пошли же другие,— настаивала Настя. Очень ей хотелось поиграть с девицами за околицей.
— Коли пошли, так туда им и дорога,— ответила мать.— А вам с деревенскими девками себя на ряду считать не доводится.
— Отчего ж это, мамынька?.. Чем же мы лучше их?..— спросила Настасья.
— Тем и лучше, что хорошего отца дочери,— сказала Аксинья Захаровна.— Связываться с теми не след. Сядьте—ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать... Дело—то не в пример будет праведнее, чем за околицу бегать. Так—то.
— Да, мамынька...— заговорила было Настя,— нам бы с девушками посмеяться, на морозце поиграть.
— Сказано, не пущу! — крикнула Аксинья Захаровна.— Из головы выбрось снег полоть!.. Ступай, ступай в моленну, прибирайте к утрени!.. Эки бесстыжие, эки вольные стали — матери не слушают!.. Нет, девки, приберу вас к рукам... Что выдумали! За околицу!.. Да отец—от съест меня, как узнает, что я за околицу вас ночью пустила... Пошли, пошли в моленную! Помялись девушки и со слезами пошли в моленную.
— Ишь что баловницы выдумали!..— ворчала Аксинья Захаровна, оставшись одна и кладя меловые кресты над входами и выходами,— ишь что выдумали — снег полоть!.. Статочно ли дело?.. Сведают, что Патапа Максимыча дочери по ночам за околицу бегают, что в городу скажут по купечеству?.. Срам один... Просто срам... Долго ль девкам навек ославиться?.. Много недобрых—то людей.
Как пить дадут — наплетут, намочалят невесть чего!.. И что им, глупым, захотелось за околицу!.. Чего не видали?.. Снег полоть, холсты белить!.. Да придется разве им холсты—то белить?.. Слава богу, всего припасено, не бесприданницы... А теперь, поди, у девок за околицей смеху—то, балованья—то что!.. Была и я молода, хаживала и я под Крещенье снежок полоть... Точим балясы до вторых петухов; парни придут с балалайками... Прибаутками со смеху так и морят... И чего—то, чего не бывало!.. Ох, согрешила я, грешница!.. А хочется девонькам за околицу... Ну, да им нельзя, хорошего отца дети; нельзя!.. Ох, девичья пора!.. Веселья все хочется, воли... Девоньки, мои девоньки!.. и пустила б я вас, да как сам—от приедет, как сам—от узнает... Тогда что ?..
В то время гурьба молодежи валила мимо двора Патапа Максимыча с кринками, полными набранного снега. Раздалась веселая песня под окнами. Пели "Авсень", величая хозяйских дочерей:

Середи Москвы
Ворота пестры,
Ворота пестры,
Вереи красны.
Ой Авсень, Таусень!..

У Патапа на дворе,
У Максимыча в дому
Два теремушка стоят,
Золотые терема.
Ой Авсень, Таусень!..

Как во тех во теремах
Красны девицы сидят,
Свет душа Настасьюшка,
Свет душа Прасковьюшка.
Ой Авсень, Таусень!..

— О, чтоб вас тут, непутные!..— вздрогнув от первых звуков песни, заворчала Аксинья Захаровна, хоть величанье дочерей и было ей по сердцу. По старому обычаю, это не малый почет.— О, чтоб вас тут!.. И свят вечер не почитают, греховодники!.. Вечор нечистого из деревни гоняли, сегодня опять за песни... Страху—то нет на вас, окаянные!
Гурьба парней и девок провалила. Какой—то отсталой хриплым, нестройным голосом запел под окнами:

Я тетерку гоню,
Полевую гоню:
Она под куст,
А я за хвост!
Авсень, Таусень!
Дома ли хозяин?

Заскрипел снег под полозьями. Стали сани у двора Патапа Максимыча.
— Приехал,— весело молвила Аксинья Захаровна и засуетилась.— Матренушка, Матренушка! Сбирай поскорей самоварчик!.. Патап Максимыч приехал.
В горницу хозяин вошел. Жена торопливо стала распоясывать кушак, повязанный по его лисьей шубе. Прибежала Настя, стала отряхивать заиндевелую отцовскую шапку, меж тем Параша снимала вязанный из шерсти шарф с шеи Патапа Максимыча. Ровно кошечки, ластились к отцу дочери, спрашивали:
— Привез гостинцу с базару, тятенька?
— Тебе, Параня, два привез,— шутил Патап Максимыч,— одну плетку ременную, другу шелковую.
Котору прежде пробовать?
— Нет, тятенька, ты не шути, ты правду скажи.
— Правду и говорю,— отвечал, улыбаясь, отец.— А ты, Параня, пока плеткой я тебя не отхлыстал, поди—ка вели работнице чайку собрать.
— Сказано, уж сказано,— перебила Аксинья Захаровна и пошла было в угловую горницу.
Как утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самовар и поставила его на прибранный Настей и Парашей стол. Семья уселась чайничать. Позвали и канонницу Евпраксию. Пили чай с изюмом, потому что сочельник, а сахар скоромен: в него—де кровь бычачью кладут.


О крестиках мелом есть и у Шмелева. Ставили их везде по дому и пристройкам-сараям, овинам, стойлам и стайкам.Даже на собачьих будках, тоже ведь Божьи твари, и непременно на воротах.))
А посмотрите какие приметы были..а какие заботы..у баб свои, у мужиков свои, а молодежь снежок полола да песенки-колядки распевала.))
И еще покажу винтажные открытки позапрошлого века.
Если у кого-то Санта едет на олешках, и спускается в дома людей через трубу, то в российских старинных открытках версий множество.))
Вот тут Дед Мороз летит на чем то очень похожем на старинный дельтоплан, впрочем, я совсем никакой знаток в летательных аппаратах, но очень оно созвучно тому времени.))



А здесь приехал на поезде! дети все в ботиночках и чулочках- мальчики и девочки.
Дед Мороз несет не только мешок с подарками и елочку, у него солидный баул с личными вещами!



А тут дети подсмотрели за Дедом Морозом, как он собирается по крыше через трубу спуститься в дом!



Некоторые Дедушки Морозы и пешочком не гнушались добраться до детских елок.))



Открытки нашлись ЗДЕСЬ. Там еще много их, можно посмотреть.

Нашлись и прекрасные цитаты отовсюду в одной теме, ниже дам ссылку.
А пока вторую часть закончу.



Tags: Праздники., Родина., Рождество, ФМ., кулинарные цитаты из худ. лит-ры., старые книги., традиции
Subscribe

Posts from This Journal “Праздники.” Tag

  • С Днем защитника Отечества!

    Поздравляю всех мужчин и причастных к празднику 23 февраля! Желаю крепкого здоровья, бодрости,отличного настроения, не терять боевого духа в наши…

  • Среди снега и зимы хочу лета...))

    С наступающим Старым Новым Годом! )) Не успеем оглянуться, как уже и лето придет.)) Отмечаем старый праздник? Тогда поехали! для настроения и…

  • С наступающим Новым 2021 годом!

    Поздравляю всех с наступающим Новым Годом! Хочу пожелать всем уюта и тепла в домах, любви, взаимоуважения и счастья в семьях, всяческого…

  • Елочка серебристая и Снежинка Ангел.

    Несколько лет у нас стояла только одна елочка, белая у Аленушки. В этом году их целых три.)) Белую показываю ежегодно.. Большую зеленую вы видели в…

  • Рождество - время Ангелов!

    Сегодня второй этап Рождества из трех,время у меня есть,чтобы кое что о нем рассказать и чем поделиться, а пока покажу своих новых Ангелов, которых…

  • Аленушка к праздникам готова! ))

    Папа сегодня повесил гирлянды на окошко у дочери.. Сняла маленький ролик. У нас не за горами католическое Рождество.)) Белый букет стоит с 8…

promo hrizantema_8 july 7, 2017 04:03 300
Buy for 10 tokens
16 апреля православные отпраздновали Пасху. а с 17 апреля по 31 мая я провожу ФМ «ЯЙЦА» . Буду принимать яйца в салатах,во вторых блюдах,в начинках,в супах, яйца как самостоятельную закуску,яйца в любой выпечке-сладкой и несладкой. выпечка и десерты с использованием не менее трех…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments