hrizantema_8 (hrizantema_8) wrote,
hrizantema_8
hrizantema_8

Category:

Цитаты из художественной литературы, в которых упоминается икра. П.И. Мельников-Печерский.

Скоро закончу подборку цитат из художественной литературы, где упоминается икра.
А пока Мельников-Печерский.Роман "В лесах." "На горах."




***Аксинья Захаровна как поздоровалась с гостями, так и за чай. Уткой переваливаясь с боку на бок,
толстая Матрена втащила в горницу и поставила на стол самовар; ради торжественного случая был он вычищен кислотой
и как жар горел. На другом столе были расставлены заедки, какими по старому обычаю прежде повсюду, во всех домах угощали гостей перед сбитнем и взварцем, замененными теперь чаем. Этот обычай еще сохранился по городам в купеческих домах, куда не совсем еще проникли новомодные обычаи, по скитам, у тысячников и
вообще сколько-нибудь у зажиточных простолюдинов. Заедки были разложены на тарелках и расставлены по столу.
Тут были разные сласти: конфеты, пастила, разные пряники, орехи грецкие, американские, волошские и миндальные, фисташки, изюм, урюк, винные ягоды, киевское варенье, финики, яблоки свежие и моченые с брусникой, и вместе с тем икра салфеточная прямо из Астрахани, донской балык, провесная шемая, белорыбица, ветчина, грибы в уксусе и, среди серебряных, золоченых чарочек разной величины и рюмок бемского хрусталя, графины с разноцветными водками и непременная бутылка мадеры. Как Никитишна ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что «ведь не губернатор в гости к нему едет, будут люди свои, старозаветные, такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
— Ну-ка, куманек, перед чайком-то хватим по рюмочке,— сказал Патап Максимыч, подводя к столу Ивана Григорьича.— Какой хочешь? Вот зверобойная, вот полынная, а вот трифоль, а то не хочешь ли сорокатрав-чатой, что от сорока недугов целит?
— Ну, пожалуй, сорокатравчатой, коли от сорока недугов она целит,— молвил Иван Григорьич и, налив рюмку, посмотрел на свет, поклонился хозяину, потом хозяйке и выпил, приговаривая:
— С наступающей именинницей!

***—Отец Михей говорит, что есть у него малая толика живеньких окуньков да язей, да линь с двумя щучками, так он хотел еще уху гостям сготовить,—- сказал отец Спиридоний.
—Ну, бог его спасет, что догадался, а мне, старому,и невдомек,— сказал отец Михаил.

— Это хорошо с дороги-то ушки горяченькой похлебать... Ну, бог тебя благословит, отец Спиридоний!.. Выкушай рюмочку.
—Не подобает, отче,— смиренно проговорил гостинник, а глаза так и прыгают по графинам.
—Э-эх! все мы грешники перед господом! — наклоняя голову, сказал игумен.

—Ох, ох, ох! грехи наши тяжкие!.. Согрешил и я, окаянный,— разрешил!.. Что станешь делать?.. Благослови и ты, отец Спиридоний, на рюмочку — ради дорогих гостей господь простит...
Отец гостиник не заставил себя уговаривать. Беспрекословно исполнил он желание отца игумна.
Выпили по чашке чаю, налили по другой. Перед второй выпили и закусили принесенными отцом Михеем рыбными снедями. И что это были за снеди! Только в скитах и можно такими полакомиться. Мешечная осетровая икра точно из черных перлов была сделана, так и блестит жиром, а зернистая троечная! как сливки — сама во рту тает, балык величины непомерной, жирный, сочный, такой, что самому донскому архиерею не часто на стол подают, а белорыбица, присланная из Елабуги, бела и глянцевита, как атлас. Хорошо едят скитские старцы, а лучше того угощают нужного человека, коли бог в обитель его принесет. Медной копейки не тратит обитель на эти «утешения» — все усердное даяние христолюбцев.
Живет христолюбец, век свой рабочих на пятаки, покупателей на рубли обсчитывает. Случится к казне подъехать — и казну не помилует, сумеет и с нее золотую щетинку сорвать. Плачутся на христолюбца обиженные, а ему и дела мало, сколачивает денежку на черный день, под конец жизни сотнями тысяч начнет ворочать да разика два обанкрутится, по гривне за рубль заплатит и наживет миллион... Приблизится смертный час, толстосум сробеет, просит, молит наследников:
«Устройте душу мою грешную, не быть бы ей во тьме кромешной, не кипеть бы мне в смоле горючей, не мучиться
бы в жупеле огненном». И начнут поминать христолюбца наследники: сгромоздят колокольню в семь ярусов, выльют в тысячу пудов коло кол, чтобы до третиего небеси слышно было, как тот коло кол будет вызванивать из ада душу христолюбца-мошенника. Риз нашьют парчовых с жемчугами да с дорогими каменьями, таких, что попу невмоготу и носить их,
да и страшно — поручь одна какая-нибудь впятеро дороже всего поповского достоянья. Сотни рублей платят наследники христолюбца голосистому протодьякону, чтобы такую «вечную память» сорал он по тятеньке, от какой бы и во аде всем чертям стало тошнехонько. И вызвонят и выревут таким способом грешную душу из вечныя муки...

Раскольникам так спасать родителей не доводится — колокола, ризы и громогласные протодьяконы у них возбраняются.
Как же, чем же им, сердечным, спасать душу тятенькину?.. Ну и спасают ее от муки вечныя икрой да балыками, жертвуют всем, что есть, на потребу бездонного иноческого стомаха... Посылай неоскудно скитским отцам-матерям осетрину да севрюжину — несомненно получит тятенька во всех плутовствах милосердное прощение. Ведь старцы да старицы мастера бога молить: только деньги давай да кормы посылай, любого грешника из ада вымолят... Оттого и не скудеет в скитах милостыня. Ел бы жирней да пил бы пьяней освященный чин — спасенье всякого мошенника несомненно.
Откушал Патап Максимыч икорки да балычка, селедок переславских, елабужской белорыбицы. Вкусно — нахвалиться не может, а игумен рад-радехонек, что удалось почествовать гостя дорогого.

(Белужью зернистую икру лучшего сорта, до железных дорог, отвозили в Москву и другие места на почтовых тройках тотчас после посола. Оттого и звали ее «троечной».)
***В самую ту минуту из соседней комнаты разлились стройные звуки органа, только что привезенного из Москвы и что-то очень дорого стоившего... Орган был на редкость... Чтобы послушать его, нередко в ту гостиницу езжали такого даже сорта люди, что высидеть час-другой середь черного народу считают за бог весть какое бесчестье. Сама губернаторша, как дошли до нее слухи о «дивном оркестрионе», возгорела желанием насладиться его звуками и по этому случаю пригласила к себе на вечер чуть не полгорода. Оказалось, однако, что, несмотря на все старания полицеймейстера и городского головы, музыкальное диво в губернаторский дом перевезти было невозможно. Тогда было отдано приказанье хозяину в такой-то день в гостиницу никого не пускать, комнаты накурить парижскими духами, прибрать подальше со столов мокрые салфетки, сготовить уху из аршинных стерлядей, разварить трехпудового осетра, припасти икры белужьей, икры стерляжьей, икры прямо из осетра, самых лучших донских балыков, пригласить клубного повара для приготовления самых тонких блюд из хозяйских, разумеется, припасов и заморозить дюжины четыре не кашинского и не архиерейского, а настоящего шампанского. Насчет плодов не велено беспокоиться: губернский предводитель из своих подгородных теплиц обещался пожертвовать и персики, и сливы, и абрикосы, и что-то еще в этом роде. Хозяин гостиницы, разумеется, остался внакладе, зато удостоился чести принимать у себя «самолучшую публику», что ее ни было в городе, и с сердечным умилением, ровно ко святым мощам, благоговейно приложиться толстыми губами к мяконькой,крошечной,благоуханной ручке её превосходительства.

Архиерейским называли в прежнее время шипучее вино, приготовляемое наподобие шампанского из астраханского и кизлярского чихиря в нанимаемых виноторговцами Макарьевской ярмарки погреабах архиерейского дома в Нижнем Новгороде.


***—Ну,и банька же у тебя, отче!..— сказал Патап Максимыч, низко кланяясь отцу Михаилу.
— Спасибо... Вот уважил, так уважил!..
—Ах ты, любезненькой мой! Ах ты, касатик мой! — восклицал игумен, обнимая Патапа Максимыча.— Уж не взыщи, Христа ради, на убогих наших недостатках... Мы ото всей души, родненький... Чем богаты, тем и рады.
—Не ложно скажу тебе, отче, сроду так не паривался. Уж такая у тебя банька, такая банька, что рассказать невозможно..
.— говорил Патап Максимыч.
—После баньки-то выкушать надо,— молвил игумен, наливая рюмку сорокатравчатой,— да и за стол милости просим. Не взыщи только, любезненькой ты мой Патап Максимыч.
Обед был подан обильный, кушаньям счету не было. На первую перемену поставили разные пироги, постные и рыбные.
Была кулебяка с пшеном и грибами, была другая с вязигой, жирами, молоками и сибирской осетриной.
Кругом их, ровно малые детки вкруг родителей, стояли блюдца с разными пирогами и пряженцами. Каких тут не было!..
И кислые подовые на ореховом масле, и пряженцы с семгой, и ватрушки с грибами, и оладьи с зернистой икрой, и пироги с тельным из щуки. Управились гости
с первой переменою, за вторую принялись: для постника Стуколова поставлены были лапша соковая да щи с грибами, а разрешившим пост уха из жирных ветлужских стерлядей.
—Покушай ушицы-то, любезненькой ты мой,— угощал отец Михаил Патапа Максимыча,— стерлядки, кажись, ничего себе, подходящие,— говорил он, кладя в тарелку дорогому гостю два огромных звена янтарной стерляди и налимьи печенки.
— За ночь нарочно гонял на Ветлугу к ловцам. От нас ведь рукой подать, верст двадцать.
Заходят и в нашу Усту стерлядки, да не часто... Растегайчиков к ушице-то!.. Кушайте, гости дорогие.
Отработал Патап Максимыч и ветлужскую уху и растегайчики. Потрудились и сотрапезники, не успели оглянуться,
как блюдо растегаев исчезло, а в миске на донышке лежали одни стерляжьи головки.
—Винца-то, любезненькой ты мой, винца-то благослови,— потчевал игумен, наливая рюмки портвейна.
— Толку-то я мало в заморских винах понимаю, а люди пили да похваливали
Портвейн оказался в самом деле хорошим, Патап Максимыч не заставил гостеприимного хозяина много просить себя.


*** Разжился Карп Алексеич, ровно купец городской: раз по пяти на дню чай пивал, простым вином брезговал,
давай ему кизлярки да на закуску зернистой икры с калачом.


*** И  для  крестьян, и для почетных гостей кутьи наварили, блинов напекли, киселя  наготовили...
Кутья  на  всех  одна  была,  из пшена сорочинского с
изюмом  да  с  сахаром;  блины  в  семи  печах пеклись, чтобы всем достались горяченькие:  в  почетны  столы  пекли  на  ореховом  масле,  в уличные - на маковом,  мирским  с  икрой
да  со снетками, скитским с луком да с солеными
груздями.  Кисели  готовила  Никитишна разные: почетным гостям - пшеничные с миндальном  молоком,  на  улицу  - овсяные с медовой сытой. Стерляжья уха на красный   стол   сварилась   жирная,   янтарная;   тертые   растегаи   вышли диковинные...
Опричь  того,  сготовила  Никитишна ботвинье борщевое с донским балыком да  со  свежей  осетриной,
двухаршинные  сочные  кулебяки, пироги подовые с
молоками  да  с  вязигой,  пироги  долгие с тельным из щуки,
пироги вислые с
семгой  да с гречневой кашей, судаки под лимоны, белужью тёшку с хреном да с огурцами,  окуней  в  рассоле,  жареных  лещей  с  карасями, оладьи с медом, левашники  с  малиновым  вареньем...  А  келейницам  похлебка была из тебеки
"Тыква"  со  свежими  грибами,  борщ  с  ушками, вареники с капустой, тертый горох,  каравай  с  груздями,  пироги с зеленым луком, да хворосты и оладьи, дыни в патоке и много другой постной яствы.

*** Ловцы проворно вычистили бель и подвесили котелок над маленьким, нарочно для стряпни разведенным костром.
Всю бель свалили в котелок и потом принялись стерлядей потрошить.

— Дмитрий Петрович, вам досталось на нынешний день быть в кашеварах.
Давайте-ка жарить леща,— сказал Веденееву Петр Степаныч, и оба тотчас принялись за работу.

— А хорошо ведь на вольном-то воздухе в таку пору середь друзей-приятелей доброй ушицы похлебать,— молвил Зиновий Алексеич, обращаясь к Марку Данилычу.
— Ничего, дело не плохое,— отвечал Смолокуров.
— Тут главное дело — охота.
Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное дело охота... Вот бы теперь, мы сидим здесь на бережку,— продолжал благодушествовать Смолокуров,— сидим в своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем... Чего же еще?
— Уха сейчас готова! — крикнул Самоквасов.
— Дмитрий Петрович, вы ведь у нас за кашевара, готовьте чашки да ложки скорее.
Веденеев на особом в сторонке разостланном коврике проворно расставил привезенную из города закуску: графинчики с разными водками, стерляжьей икры жестянку, балык донской, провесную елабужскую белорыбицу, отварные в уксусе грибы, вятские рыжички, керженские груздочки.
Эк что. наставили,— покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров.
— Да этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право напрасно так исхарчились.
Знал бы, ни за что бы в свете не поехал с вами кататься.

Однако подошел к закуске и, налив четыре рюмки, взял одну, другую подал Зиновию Алексеичу, примолвив:
— Хватим по одной, разогреемся, свеженько от воды- то стало!.. А вы, Дмитрий Петрович, вы, сударь Петр Степаныч.
Без вас и пить не станем, принимайтесь за рюмочки.

Выпили хорошо, закусили того лучше. Потом расселись в кружок на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андреева разлила уху но тарелкам. Уха была на вид неказиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и вышла мутна, зато гак вкусна, что даже Марко Данилыч, все время с усмешкой пренебрежения глядевший на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил:
— Уха знатная-то!
— Бесподобная,— подтвердил Зиновий Алексенч, а Татьяна Андревна, радушно обращаясь к кашеварам, сказала, что отроду такой чудесной ухи не едала.
После ухи появились на ковре бутылки с разными винами и блюдо с толстыми звеньями заливной осетрины. Рыба прекрасная, заготовка еще лучше, по всему видно, что от Никиты Егорова.
— Осетрина первый сорт, редкостная,— похвалил ее Смолокуров,— а есть ее, пожалуй, грешно.
Отчего ж это. Марко Данилыч? — спросил Веденеев.    
— А водяных-то сверчков на кой прах вокруг напихали? — сказал Смолокуров, указывая на раковые шейки, что с другими приправами разложены были вкруг сочных звеньев осетрины.
— Откинь, коль не в угоду,— молвил Зиновий Алексенч,— а рыба сготовлена так, что ни у тебя, ни у меня так вовек не состряпают.
Марко Данилыч в раздумье только головой покачал, но осетрина так лакомо глядела на него, что не мог он стерпеть, навалил себе тарелку доверха.
Ужин, как водится, кончился «холодненьким», нельзя уж без того. Две белоголовые бутылки опорожнили.
*** Когда Ольга Панфиловна бойко влетела в горенку Дарьи Сергевны, та сидела за самоваром. Большим крестом (Двуперстным.) помолившись на иконы и чопорно поклонясь "хозяюшке", перелетная гостейка весело молвила:
      - Чай да сахар!
      - К чаю милости просим,- не особенно приветно отозвалась ей Дарья Сергевна.
      - Как живете-можете?.. Все ли здоровы у вас, матушка?.. Дунюшка-светик здорова ли? - зачастила Ольга Панфиловна, снимая капор и оправляя старомодный и крепко поношенный чепчик.
      - Слава богу, все живы, здоровы,- молвила Дарья Сергевна.- Садитесь, чайку покушайте.
      - Ну, и слава богу, что здоровы, здоровье ведь пуще всего...- затарантила Ольга Панфиловна.- Не клади-ка ты, сударыня, в накладку-то мне, сахар-от нонче ведь дорог. Мы ведь люди недостаточные, вприкусочку все больше. Да не один сахар, матушка, все стало дорогим-дорогохонько, ни к чему нет приступу... Вышла я сегодня на базар, пришла раным-ранешенько, воза еще не развязывали, хотелось подешевле купить кой-чего на масленицу... Ничего, сударыня, не купила, как есть ничего - соленый судак четыре да пять копеек, топлёно масло четырнадцать, грешнева мука полтинник (Цены в небольших городках на Горах лет двадцать пять тому назад.). Икорки бы надо к блинкам - купила б исправской, хорошенькой, да купил-то (Купилы - деньги.), Сергевнушка, нет, так я уж пробоечек (Остатки в грохоте, после приготовления зернистой икры.) думала взять - и те восьмнадцать да двадцать копеек, самы последние... Как жить, чем бедным людям питаться? Сама посуди... Опять же дрова как вздоражали! Хоть мерзни с холоду, хоть помирай с голоду... Вот тебе хорошо, Сергевнушка, живешь безо всякой заботы, на всем на готовом, все у тебя есть, чего только душеньке угодно, а вспомни-ка прежне-то время, как с маткой у нас в слободе проживала. Покойница твоя тоже ведь, что и наша сестра, и горе и нужду видала, век свой колотилась, сердечная... Ну, а тебе за красоту за твою вишь какое счастье досталось... Про Марка Данилыча нет ли вестей?.. Приедет, чай, к масленице-то?
      Хоть Дарья Сергевна не поняла злого намека благородной приживалки, но как-то неловко стало ей, краска показалась на бледном лице.




*** - Напрасно так говорите,- покачивая головой, сказал Смолокуров.
- По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная - цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
      - Рыбы-то, сказывают, меньше стало,- заметил Петр Степаныч.
- Переводится. Пароходы, что ли, ее, слышь, распугали.
      - Как на это сказать? - раздумчиво отозвался Марко Данилыч.
- Красной рыбы точно что меньше стало. От пароходов ли это, от другого ли чего - бог ее знает. А частиковой не выловишь. От Царицына по воложкам да по ильменям (Воложка - рукав Волги. Ильмень - озеро, образующееся от разлива вешней воды, с берегами, поросшими камышом, тростником и мокрою порослью. Озером на низовье Волги зовут только соленое, пресноводному имя - ильмень. ) страсть ее что, а ниже Астрахани и того больше. У меня хоть на ватагах взять - ловы имею большие, а разве с осетра аль с белужины главную пользу получаю? Не было бы частику, все бы рыбное дело хоть брось. Первое дело судак, да еще вот бешенка пошла теперь в ход (Рыба Cyprinus cultratus, иначе "волжская сельдь". Ее множество. Прежде считали рыбу эту вредною, стали ловить не больше сорока лет тому назад. ). Вечор справлялся, красной рыбы: осетра, белуги, севрюги, да икры с балыками все-то сот на шесть тысяч на Гребновской наберется, а частику больше трех миллионов.


***И, обругав водолива, молча перешел с Фадеевым на четвертую баржу.
      - Это судак? - спросил Марко Данилыч приказчика.
      - Первы три баржи все с судаком-с,- молвил Василий Фадеев.
      - С соленым?
      - Так точно-с.
      - Бешенка где?
      - На пятой-с.
      - На четвертой что?
      - Сушь.
      - Вся?
      - Вся-с.
      - Коренная где?
      - На шестой белужина с севрюгой, на седьмой осетёр. Икра тоже на седьмой-с, пробойки, жиры, молоки.
      - На восьмой значит ворвань?
      - Так точно-с.
      Замолчали и молча прошли на другую баржу...


*** - Полно-ка вам друг дружку-то корить,- запищал Седов-богатырь, заметив, что тузы очень уж обозлились.- В чужи карманы неча глядеть - в своем хорошенько смотри. А не лучше ль, господа, насчет закусочки теперь нам потолковать?.. Онисим Самойлыч, Марко Данилыч, Степан Федорыч, какие ваши мысли на этот счет будут?.. Теперь госпожинки, значит, нашим же товаром будут нас и потчевать...
      - В нонешнем посту рыба-то, кажись, не полагается,- молвил Сусалин.- По правилам святых отец, грибы да капуста ноне положены.
      - Грибам не род, капуста не доспела,- с усмешкой пискнул Седов.- Опять же мы не дома. А в пути сущим пост разрешается. Так ли, Марко Данилыч?.. Ты ведь в писании боек - разреши спор...
      - Есть такое правило,- сухо ответил Марко Данилыч.
      - Значит, по этому самому правилу мы холодненькой осетрины, либо стерлядок в разваре закажем... Аль другого чего? - ровно сытый кот щуря глазами, пищал слоновидный Седов.
      - Не будет ли вкуснее московска селянка из стерлядок? - ласковым взором всех обводя, молвил Веденеев.- Майонез бы еще из судака...
      - Ну тебя с твоей немецкой едой! - с усмешкой пропищал Седев.- Сразу-то и не вымолвишь, какое он кушанье назвал... Мы ведь, Митенька, люди православные, потому и снедь давай нам православную. Так-то! А ты и невесть что выдумал...
      - Так селянка селянкой, а еще-то чего потребуем?.. Осетринки, что ли? - добродушно улыбаясь, молвил Веденеев.
      - Что ж, и селянка не вредит, и осетрины пожевать противного нет,- молвил Сусалин.- Еще-то чего?
      - Банкет, что ль, затеваете?..- сумрачно молвил Орошин.- Будет и осетрины с селянкой...
      - Судаки у них, я видел, хороши. Живехонькие в лохани плавают. Лещи тоже,- сказал Веденеев.
      - Всей рыбы не переешь,- решил Орошин.- Осетрины да селянку... Так уж и быть - тебя ради, Митенька, судак куда ни шел. Пожуем и судака... А леща, ну его к богу - костлив больно... Еще коим грехом да подавишься.
      Заказали, а покамест готовят ужину, водочки велели себе подать, икорки зернистой, огурчиков малосольных, балыка уральского.
      - Народец-то здесь продувной! - поднимаясь с места сказал Веденеев.- Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого... Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят, что только выплюнуть... Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее...
      - Подь-ка, в самом деле, Митенька,- ласково пропищал Седов.- Пометь, в самом деле, стерлядок-то, да и прочую рыбу подбери... При тебе бы повар и заготовку сделал... А то в самом деле плутоват здесь народ-от...


***Вслед подбежал за Веденеевым юркий размашистый половой с водкой, с зернистой икрой, с московским калачом, с уральским балыком и с малосольными огурцами. Выкушали по одной. По малом времени повторили, а потом Седов сладеньким голоском пропищал, что без троицы дом не строится.

*** За полдень было. Марко Данилыч распорядился обедом. Старицы, как водится, стали чиниться, от хлеба, от соли отказываться, уверять, что обедали.
Марко Данилыч им свое говорил:
      — Супротив сытости не спорим, а позора на меня не кладите. Как это мне возможно вас отпустить без обеда? Сами недавно у вас угощались, и вдруг без хлеба, без соли вас пустим! Нельзя. Извольте оставаться; в гостях — что в неволе; у себя как хочешь, а в гостях как велят. Покорнейше просим.
      — Да как же это, Марко Данилыч? — молвила мать Таисея.— Нам, сущим во ангельском чину, не подобало бы в "корчемнице" пищу принимать.
      — Здесь, матушка, не корчемница, станете кушать в дому у меня,— ответил на то Марко Данилыч.

      С таким хозяином матерям не стать было спорить. Нечего делать, остались.
      И не раскаялись. Перед обедом Дарья Сергевна поставила закусочку из рыбных запасов богатого рыбника ради домашнего обихода. Была тут разная икра, и стерляжья, и белужья, и севрюжья, и осетровая, вислая спинка белой рыбицы, вяленая севрюжья тешка, копченая стерлядь и сочные уральские балыки. А за обедом поставили борщевое ботвинье с малосольной белужиной, стерляжью уху с налимьими печенками, расстегаи с жирами да с молоками, заливную осетрину, какой и у Макарья не вдруг сыскать, жареного леща, начиненного яйцами, да крупных карасей в сметане. Хорошо едят по скитам, а таких обедов, каким угостил матерей Марко Данилыч, сама Таифа не то что на Керженце, ни в Москве, ни в Питере, у самых богатых людей не видывала. После обеда долго чай распивали.


***– Идет, – радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. – А не в пример бы лучше здесь же, на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов, по вашему слову, скидки. По рублю бы по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь, – ей-Богу, не останетесь в обиде. Уверяю вас честным словом вот перед самим Господом Богом. Деньги бы все сполна сейчас же на стол…
– Нет, нет, оставим до завтра, – решительно сказал Никита Федорыч. – Пойдемте лучше завтракать.
– Пожалуй, – лениво и маленько призадумавшись, проговорил Морковников и затем тяжело привстал со скамьи.
– Эй ты, любезный! – крикнул он наскоро проходившему каютному половому.
– Что требуется вашей милости? – спросил тот, укорачивая шаг, но не останавливаясь.
– Уху из самолучших стерлядей, что есть на пароходе, с налимьими печенками, на двоих, – сказал Морковников. – Да чтобы стерлядь была сурская, да не мелюзга какая, а мерная, от глаза до пера вершков тринадцать, четырнадцать.
Половой приостановился.
– Телячьи котлеты с трюфелями, – в свою очередь, приказал Меркулов.
Половой еще ближе подошел к ним.
– Холодненького бутылочку, – приказал Василий Петрович.
– Заморозить хорошенько, – прибавил Никита Федорыч.
– Редеру прикажете али клико?
– Клику давай, – сказал Василий Петрович. – Оно, слышь, забористее, – обратился он к Никите Федорычу.
– Слушаю-с, – проговорил половой, почтительно стоя перед Меркуловым и Морковниковым.
– Зернистой икры подай к водке да еще балыка, да чтоб все было самое наилучшее. Слышишь? – говорил Морковников.
– Слушаю-с. Все будет в настоящей готовности для вашей милости.
– Рейнвейн хороший есть? – спросил Меркулов.
– Есть-с.
– Бутылку. Да лущеного гороха со сливочным маслом. Понимаешь?
– Можем понимать-с, – утвердительно кивнув головой, сказал каютный.
– Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, – будто нехотя проговорил Морковников. – Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал – расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни за какие деньги такой не получишь… – Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
– Осетрины холодной с провансалем, – приказал Никита Федорыч. – Вы любите провансаль?.. – обратился он к Василию Петровичу.
– А это что за штука такая? – с недоуменьем спросил Морковников. – Мне подай, братец, с хренком да с уксусцом, – промолвил он, обращаясь к половому.
В это самое время из окна рубки, что над каютами, высунулся тощий, болезненный, с редкими прилизанными беловатыми волосами и с желто-зеленым отливом в лице, бедно одетый молодой человек. Задыхаясь от кашля, кричал он на полового:
– Телячьи ножки тебе приказаны, а ты ни с места!.. Что ж это такое? На что похоже? Что у вас за дикие порядки?
И, страшно закашлявшись, оперся обеими руками о подоконник.
– Сейчас, – небрежно отвечал ему половой, видимо, предпочитавший новый заказ заказу чахоточного.
«Медной копейки на чай с тебя не получишь, – думал он, – а с этих по малости перепадет два двугривенных».
– Обличать вас надо!.. В газетах пропечатать!.. Погодите!.. Узнаете вы меня!.. – задыхаясь от злобы и кашля, неистово кричал чахоточный. – Капитана мне подай!.. Это ни на что не похоже!
Капитана не подали, а ножки тотчас принесли. С жадностью накинулся на них чахоточный, успев перед тем опорожнить три либо четыре уемистых рюмки очищенного.
– Из кутейников, должно быть, – тихонько заметил Морковников. – Теперь ведь очень много из поповичей такого народа разводится.
Завтракать подали в рубку. Расправившись с телячьими ножками, попович куда-то скрылся, должно быть, на боковую отправился; а может быть, писать обличительную статью насчет пароходных телячьих ножек.

*** А Митеньки все нет как нет. Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым, хоть и больно ему того не хотелось. «Все равно, – подумал, – не даст же покоя с своим хлебосольством. Теперь его ни крестом, ни пестом не отгонишь». И наказал коридорному, как только воротится Веденеев либо другой кто станет Меркулова спрашивать, тотчас бы повестил его.
Никита Федорыч с Морковниковым едва отыскали порожний столик, – общая зала была полным-полнехонька. За всеми столами ужинали молодые купчики и приказчики. Особенно армян много было. Сладострастные сыны Арарата уселись поближе к помосту, где пели и танцевали смазливые дщери остзейцев. За одним столиком сидели сибиряки, перед ними стояло с полдюжины порожних белоголовых бутылок, а на других столах более виднелись скромные бутылки с пивом местного завода Барбатенки. Очищенная всюду стояла.
Подлетел половой в синей канаусовой рубахе, отороченной тоненькими серебряными позументами. Ловко перекинув на левое плечо салфетку и низко нагнувшись перед Морковниковым, спросил у него:
– Что потребуется вашему почтению?
– Сперва-наперво, милый ты мой, поставь нам водочки да порцию икорки хорошенькой, – сказал Василий Петрович.
– Зернистой прикажете али паюсной? – почтительно опуская глаза, спросил половой.
– Знамо, зернистой, – паюсну сам ешь, – ответил Морковников. – Самой наилучшей зернистой подавай.
– Стерляжьей не прикажете ли? Сейчас только вынули, – осклабясь во весь рот, сказал половой.
– Тащи порцию. Да балыка еще подай. Семга есть?
– Есть-с, только для вашей чести не совсем будет хороша, – ответил половой.
– Так ну ее ко псам. Икры подай да балыка, огурчиков свежепросольных, – приказывал Василий Петрович. – Нехорошее подашь, – назад отдам и денег не заплачу, Федору Яковличу пожалуюсь. Слышишь?
– Слушаю-с, – с лукавой улыбкой молвил половой. – Еще чего не пожелаете ли вашей милости?
– Расписанье подай, – сказал Василий Петрович.
– Какое расписанье? – в недоуменье спросил половой.
– Роспись кушаньям, какие у вас готовят, – повыся голос, крикнул на него с досадой Морковников.
– Карточку, значит? Сию минуту-с, – сказал половой и подал ее Василию Петровичу.
– «Закуски, – по складам почти читает Морковников. – Икра паюсная конторская…» Мимо – закуску мы уж заказали. «Мясное: лангет а ланглез, рулет де филе де феб, ескалоп о трюф». Пес их знает, что такое тут нагорожено!.. Кобылятина еще, пожалуй, али собачье мясо… Слышишь? – строго обратился он к улыбавшемуся половому.
– Другой карточки не имеется-с, – ответил половой.
– Отчего же не имеется? – вскрикнул Василий Петрович. – Не одна же, чать, нехристь к вам в гостиницу ходит, бывают и росейские люди – значит, православные христиане. Носом бы тыкать вот сюда Федора-то Яковлича, чтобы порядки знал, – прибавил Морковников, тыча пальцем в непонятные для него слова на карточке.
– Зачем же-с? Помилуйте, – вступился за хозяина половой. – Осетринки не прикажете ли, стерляди отличные есть, поросенок под хреном – московскому не уступит, цыплята, молодые тетерева.
– Слушай, давай ты нам ракову похлебку да пироги подовые с рыбой… Имеется?
– Раковый суп? Имеется-с.
– Стерлядку разварную.
– Слушаю-с.
– Осетрины хорошей с хренком.
– Слушаю-с.
– Поросенка под хреном. Это я для тебя, – обратился Морковников к Никите Федорычу. – Мне-то не следует – середа.
Меркулов не отвечал. Далеко в то время носились его думы.
– Слушаю-с, – отвечал между тем половой Морковникову.
– Цыплят жареных можно?
– Можно-с.
– Цыплят порцию да леща жареного на подсолнечном масле.
– Слушаю-с.
– Чего бы еще-то спросить? – обратился Морковников к задумавшемуся Никите Федорычу.
– Помилуйте, Василий Петрович, да и того, что заказали, невозможно съесть, – сказал Меркулов.
– Коли Бог грехам потерпит – все, голубчик, сжуем во славу Господню, все без остаточка, – молвил Морковников. – Тебе особенного чего не в охотку ли? Так говори.
– Я уже сказал, что вовсе есть не хочу, – ответил Меркулов.
– Это ты шалишь-мамонишь. Подадут, так станешь есть… Как это можно без ужина?.. Помилосердуй, ради Господа! – И, обращаясь к половому, сказал: – Шампанского в ледок поставь да мадерки бутылочку давай сюда, самой наилучшей. Слышишь?
– Слушаю-с, – ответил половой.
– С Богом. Ступай. Готовь живее.
Летом вылетел половой вон из залы.

***
Икра. Книга "Франция в свое удовольствие. В поисках утраченных вкусов."

Цитаты, в которых упоминается икра, из произведений И. Шмелева.

Цитаты из художественной литературы, в которых упоминается икра. А.П. Чехов.


Tags: Продукты, икра, кулинарная цитата., кулинарные цитаты из худ. лит-ры.
Subscribe

Posts from This Journal “икра” Tag

promo hrizantema_8 july 7, 2017 04:03 300
Buy for 10 tokens
16 апреля православные отпраздновали Пасху. а с 17 апреля по 31 мая я провожу ФМ «ЯЙЦА» . Буду принимать яйца в салатах,во вторых блюдах,в начинках,в супах, яйца как самостоятельную закуску,яйца в любой выпечке-сладкой и несладкой. выпечка и десерты с использованием не менее трех…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments